Приложение

Бетховен глух.
Не скрипнут половицы,
не взвизгнет дверь проржавленной петлёй.
А за окном в ветвях щебечут птицы
и дышит свежий ветер над землёй.

Бетховен глух.
А может быть, напротив,
мир оробел и, звуки поборов,
беседует беззвучьем подворотен
и немотой подъездов и дворов.

Бетховен глух.
Уйдя безумной гривой
в изгиб спины и неподвижность плеч,
он, пальцы сжав, следит, как луч игривый
на клавиши пытается прилечь.

Бетховен глух.
Всевластен страх беззвучья,
всесилен устрашающий недуг,
но в тишине рождается певучий,
почти невыносимо чистый звук.

Бетховен глух.
Он глух к полночным скрипам,
к ворчливым дрязгам, к суете сует,
он мрачен, нелюдим, угрюм и скрытен.
Бетховен глух.
- Бетховен глух? О, нет!

Он ночью у постели неизмятой
задумчиво сидит, как манекен.
Он слышит взлёты будущей Девятой,
не слышанной пока ещё никем.

Язык распухший шевелится сухо,
прикрытый глаз в орбите изнемог,
и самым чутким, самым острым слухом
Бетховен слышит, как вздыхает Бог.

Я слышу музыку. Она
меня не покоряет блеском.
В её звучанье - слишком веском -
порою сдержанность слышна.

Я чувствую, как даль плотна.
Я представляю очень ясно,
что совершенно неподвластна
напору музыки она.

Я слушаю полутона
и вглядываюсь в полутени:
вот, удаляясь, полетели
они за плоскость полотна -

туда, где явь темным-темна.
Но всё увереннее руки
её преображают в звуки,
в которых плещется луна.

Со взбаламученного дна
уже на звуки неразъята
всплывает Лунная соната
и в мире властвует.
Одна.

* * *

Стаккатный ливень
тысячеперст.
Стократ счастливый
рояль разверст.
Всей глуби залежь
разворошил
размахом клавиш,
натягом жил.

Бушует ливень
тысячеструй
в сеченье линий,
в дрожанье струн,
и тишь примята,
и вдаль круги.
Аккорд, фермата
и взмах руки.

Завеса теней,
и зал глубок.
На авансцене
усталый бог
над круговертью -
сквозь непокой -
и до бессмертья
подать рукой.

                               Лене Залко

Прошу, пани, прошу, Лена,
прошу Вас я:
поиграйте мне Шопена
в ритме вальса.

Наважденье - эти звуки,
эти трели,
словно отзвуки разлуки
и потери.

В нашем крае неморозном
и хамсинном
затоскуем по берёзам,
по осинам.

Здесь цветут в пустыне маки,
словно в Польше.
Мы немножечко поляки,
даже - больше.

В наших душах не завянет
гроздь сирени.
Мы немножечко славяне,
хоть - евреи.

Мы для пана - совершенно
иноверцы.
Поиграйте мне Шопена
в ритме сердца.

* * *

Свистел хамсин, и голосили дали,
песок завесой над землёй висел,
а я читал стихи прекрасной даме
и слушал вальс Шопена - номер семь.

Небесный свод, не выдержав качаний,
на землю рухнул, и сгустилась тьма,
был Страшный Суд, а мы не замечали
и не сошли поэтому с ума.

Жизнь продолжалась, трепетна и бренна,
в неё врывалась за грозой гроза,
а я читал стихи под вальс Шопена,
и женщина смотрела мне в глаза.

Мой приятель Серёга Вайс,
лабух самый обыкновенный,
на баяне играет вальс,
нам знакомый с поры военной.
Он растягивает меха,
нажимает за кнопкой кнопку,
улыбаясь порой слегка
тем, кто мелочь кладёт в коробку.
Он играет "Осенний сон"
и басами вздыхает сипло.
Брошу шекель, услышу звон
и приветливое "спасибо".

Мой приятель Серёга Вайс,
над баяном своим ссутулясь,
развлекает игрою вас
на углу многолюдных улиц.
Не роняя зазря словес,
кинет пальцы от края к краю.
"Я Огинского "Полонез", -
говорит он, - сейчас сыграю."
Он кивает мне:
"Не тужи!
Заработанный хлеб не горек."
Завыванья автомашин
"Полонезу" недружно вторят.

Мой приятель Серёга Вайс,
атрибут городского центра!
...Помню, как партитуры вязь
он просматривал в день концерта.
В беге канувших зим и лет
долгий праздник не прерывался:
высшей ценностью был билет
на концерт дирижёра Вайса.
Над пюпитрами вознесён,
он парил над притихшим залом
и дарил не осенний сон -
грёзы зимние* навевал он.

Мой приятель Серёга Вайс...
Повздыхает баян плаксиво,
скажет слушатель:
- Высший класс! -
и ответит Сергей:
- Спасибо.